Ольга Качанова
Рассказы
.
Про Сталина и меня
Вечером 5-го марта 1953 года в военном городке на станции Домна случился небольшой переполох. Жена молодого лейтенанта почувствовала приближение родов. В военном госпитале городка опытных акушеров не было, и чета решила ехать в Читу, это всего два часа пути на поезде. На машине поехать не решились, началась сильная пурга. Можно было застрять в дороге, а то и замерзнуть. Климат в этих краях суровый, весна начинается лишь в мае. Лейтенант, которому недавно стукнуло двадцать семь, уже имел отцовский опыт, - старшему сынишке шел третий год, но вот принимать роды ему не доводилось. Пожилая соседка проинструктировала лейтенанта, что нужно делать в этот ответственный момент. И молодой папаша, прихватив ножницы и суровые нитки, морально был готов ко всему. Он был человеком основательным, не зря его друзья с молодости звали по имени-отчеству: Иван Иваныч. Технику летного полка хорошо известно, как от любой мелочи зависит жизнь человека.
Его жена веселая и боевая Зина, по-настоящему была боевой подругой. Переезды, убогое временное жилье, ночные дежурства мужа – ничто не умаляло ее оптимизма. Она воспринимала жизнь как интересное приключение, и поездка в Читу ее не пугала, даже если придется рожать в дороге. Сели в поезд на станции Домна часа в четыре утра. Вьюга не утихала, ветер усиливался, страшно выл за окнами вагона…
Схватки начались в середине пути. Опытная проводница сообщила по радио, что в поезде роженица. На ближайшей станции Чита-1 железнодорожная больница была в нескольких метрах от дороги. Когда поезд подъехал к станции, его уже ожидали санитары с носилками. Зину донесли до больницы, и через десять минут она родила девочку весом больше четырех килограмм. Некурящий Иван в эти минуты курил на больничном крыльце, занесенном пургой. Ножницы и нитки ему не пригодились, слава Богу.
Зина, утомленная дорогой и родами, уснула в палате. Проснулась от громкого плача всего роддома. Рыдали врачи и медсестры, молодые мамы и женщины на сносях. Зина не поняла, что случилась.
- Что с моей девочкой? – закричала она.
- Да ничего с твоей девочкой не случилось, - ответила санитарка, - Сталин умер!
Оказалось, что в десять часов по читинскому времени, а по-московски в четыре утра по радио сообщили о смерти вождя народов. Успокоенная Зина присоединилась к плачущим, и ее маленькая дочка тоже – только плакала она оттого, что успела проголодаться на белом свете, и еще оттого, что ей была нужна любовь. Этой девочкой была я.
Пушкин
Это случилось, когда мы жили в Улан-Уде, в середине пятидесятых. Мне было года три-четыре. Помню наш двор в окружении одноэтажных домов, тогда я не знала, что они называются «бараки», скамейки, на которых вечерами сидели соседи, маленькие палисадники, сарайчики, уборная на улице. Люди жили близко к земле и друг другу. Дети самых разных возрастов носились стайками по двору. Иногда осмеливались убегать к железной дороге, которая проходила недалеко. Об этом родителям мы не говорили, поскольку подобное строго запрещалось.
Наша семья снимала комнату в одном из бараков. Отец мой в то время служил в авиации. Полк стоял где-то на отдалении, возле него был военный городок для семей, но там не было свободных квартир. Вот мы и дожидались своей очереди, снимая комнату. Помню, как, наверное, впервые у меня появилось чувство, что мы на чужой территории, и наш дом – вовсе не наш. Зато двор принадлежал всем в равной степени. Мы с братом, который старше меня на три года, гуляли вместе. Считалось, что он за мной присматривает, хотя еще неизвестно, кто за кем присматривал. Я могла заступиться за него сама, даже перед мальчишками, которые постарше. Помню, что уже в этом возрасте я быстро впадала в ярость, и в этом состоянии ничего не боялась. Хватала, что попадало под руку, и кидала в обидчиков. Могла разогнать маленькую детскую банду, если обижали моего брата. Однако мы были скорее домашними детьми, а не уличными. Мама занималась с нами чтением, рисованием, и еще мы помогали ей разматывать нитки. Мама вышивала на швейной машинке, была просто одержима этим, вела курсы вышивки, что-то постоянно перерисовывала и копировала. Нитки продавались в мотках, которые надо было перематывать на катушки. И мы с братом часами – как мне тогда казалось - растягивали эти мотки на вытянутых руках, пока мама их разматывала. Еще мама шила какие-то вещи для нас и для себя. В тот злополучный день, о котором я собираюсь рассказать, она собиралась сшить платьице для маленькой дочери нашей квартирной хозяйки – у девочки был день рождения. Мама приступила к рукоделию с утра, а нам с братом разрешила погулять во дворе. После мы собирались почитать новую книжку. Это была сказка Пушкина «Руслан и Людмила». Книга была большого формата в твердой обложке лилового цвета, на которой были нарисованы Руслан и Черномор в полете, можно сказать. Руслан держал Черномора за седую бороду одной рукой, а другой – с мечом замахивался на злого волшебника. Многие годы эта книга хранилась у нас в доме, напоминая о том дне…
Пока мама шила платьице, мы с братом вышли во двор и присоединились к соседским ребятам. Дети были разных возрастов, от девяти и младше. Девять человек, кроме нас. Я была самой маленькой. Помню, как мы через дыру в крыше залезли в сарай. Там стояла канистра с бензином. Самый старший мальчик наливал бензин на сковородку – как она там оказалась? – и кидал туда горящую спичку. Горючее вспыхивало, видимо ради этого момента и была придумана такая забава. Это повторялось несколько раз, пока мама не позвала нас домой. Вышла во двор и прокричала:
- Слава! Оля! Идете домой! Книжку читать будем!
Брат первым вылез на крышу сарая, вытянул меня за руку. Не успели мы дойти до мамы, как сарай загорелся. Помню, как кричала мама, прижимая нас к себе. Как кричали женщины во дворе. Сарай полыхул мгновенно, только один, самый старший мальчик смог выбраться из него. Остальные погибли в огне.
Мама говорила потом, что именно желание прочитать сказку Пушкина вывело ее на улицу за нами. И что Александр Сергеевич спас ее детей. Она стала доморощенным пушкинистом, досконально знала его биографию, читала стихи наизусть, и почитала Пушкина до конца своих дней. А знаменательная книжка во время какого-то из наших переездов затерялась…
Пирожок
Прошло столько лет, а мне до сих пор стыдно. И злюсь на себя, что позволяю чувствам из такого далека взять над собой верх. Мне не должно быть стыдно, потому что я… Тогда мне было всего десять лет, и как можно сейчас к той несмышленой девчонке предъявлять претензии?! Впрочем, я всегда была смышленой, даже в два года умудрялась провести свою доверчивую маму. Ну и что такого произошло? Причинила душевную боль другому ребенку? Будто не было других, причиняющих ему боль!
Представляю эту картину со стороны: эдакая самоуверенная толстушка с косичкой рассматривает мальчика-инвалида… Он сидит на низенькой тележке, грубо сколоченной из дощечек. Ног у мальчика нет, подвернутые серые брюки и ветхая клетчатая рубашка. Он очень красив – лицо ангела, пепельные волосы, серые глаза и длинные ресницы. Люди, входящие в продуктовый магазин, возле которого это происходит, стараются не смотреть на инвалида. Здесь работает моя мама, в «бакалейном» отделе, как она гордо говорит. Во времена надвигающегося дефицита это большой плюс для нашей семьи. Магазин недалеко от военного городка, где живет наше упитанное семейство – толстый папа, полноватая мама, дочка, у которой никогда не будет талии, и мой старший брат, в тот момент еще не очень упитанный, но коренастенький… Мы такие от природы и от маминого убеждения, что хорошее питание – признак семейного благополучия. Она заставляет нас доедать все, что положила в тарелку. А еще - есть с хлебом, даже пельмени. Зачем?! Маме надо чувствовать, что мы сыты. Пережив голодные тридцатые и сороковые, она кормит… И нас, своих домочадцев, и всех, кто заглянул в гости. Работает до одиннадцати вечера, так как магазин «дежурный», а потом, на ночь глядя, устраивает нам сытный ужин. Днем, когда мамы нет, мы с братом обжираемся конфетами… Ну как при таком режиме ребенок не будет обрастать лишними килограммами?
Вот и стою я, щекастая, перед тощим мальчиком-инвалидом и разглядываю его с нескрываемой жалостью. Он есть пирожок, неторопливо, с достоинством. Держит его в худых загорелых руках и откусывает понемногу, без жадности и особого интереса. Пирожок явно пережарен, темный, маслянистый, кажется, с капустой. Мальчик его ничем не запивает, хотя на улице жарко… Эта картина отзывается в моем сердце томительным чувством. Во-первых, мне любопытно, где это он потерял ноги. Может, поезд отрезал, а может, трамвай, а может – бомба разорвалась… В моем богатом воображении возникают разные страшные версии. Потом меня интересует, а где его родители, почему это он, безногий калека, без присмотра. Может, ему нужна помощь? Ну, там… довезти на тележке до дома. И вообще, сделать для него что-нибудь, - я уже в те времена готова была на умеренное самопожертвование, чтобы улучшить собственное представление о себе. А еще – я любуюсь его лицом и тем, как он ест. Принц и нищий в одном лице, к тому же калека…
Мальчик не обращает на меня никакого внимания, наверняка привык к жалостливым взглядам. Но в какой-то момент он краешкам глаза улавливает на моем лице то, что меняет его поведение. Мальчик поднимает на меня холодные глаза, медленно откусывает от съеденного наполовину пирожка и протягивает его мне. Произносит с усмешкой только одно слово: «Хочешь?» Я мотаю головой – нет, не хочу! - и под его презрительным взглядом убегаю к маме в магазин. Проскальзываю под прилавок, - там коробки с конфетами и печеньем, пряниками и зефиром. А еще есть ванильные сухари с изюмом и полосатый мармелад, разноцветное драже с названием «морские камешки» и «ромовые бабы». Можно и незаметненько стащить, и открыто взять все, что хочешь. Но я никогда этого себе не позволяю, твердо усвоив, что надо быть правильной. Если попросить маму, то она – с удовольствием угостит маленькую обжору. Но я ничего не хочу. Боже, как мне плохо, стыдно и горько, чувствую себя униженной и глупой. В окружении всяких вкусных вещей я понимаю, как никогда, - изнутри, не подыскивая слова и ничего не оценивая - не хлебом единым жив человек… не пирожком…
Французские румяна
Нина Ричи, Нина Ричи, Нина Ричи… Посмотрите, мадам, на нас с небес! Как мы идем во французский дом покупать румяна. Три поколения женщин - мне пятьдесят, моей невестке Вике двадцать пять, а внучке Кате пять с хвостиком. В этом возрасте хвостик имеет значение. Мы по-своему счастливы, - я тем, что могу доставить радость Вике, накопив кругленькую сумму на дорогую косметику. Вика - потому что вот-вот будет казаться взрослой и красивой, а не четырнадцатилетним подростком. А Катьке нравится наша прогулка по осеннему городу, когда все ярко в природе и еще тепло…
Во французском доме двухметровые ухоженные продавщицы вроде любезны, но посматривают снисходительно. Вот до нас были такие посетители… Немолодой богатенький пузанчик осчастливливал свою секретаршу, а жена и дочка мебельного барыги подыскивали подарки подругам. Мы конечно из другой оперы, ну и что? Я умею смотреть так, что не снилось английской королеве. Пытаюсь скрыть свою робость перед этими искушенными в косметике девахами. Вот и стою перед прилавком и прошу «придворную даму» показать нам румяна. А не то - могу и казнить. Девушка принимает на веру мою медлительную уверенность и предлагает несколько вариантов. Вика пробует сначала теплые оттенки. К ее оливковой коже и серым глазам подходят разные цвета. Она очень бледна – то ли от природы, то ли от анемии, которой так подвержены молодые женщины. Правда, Вика не очень-то посвящает меня в сложности со своим здоровьем, справедливо полагая, что у меня проблем достаточно.
Викины бледные щечки мы вначале закрашиваем персиковым тоном, - ну что ж, неплохо. Глаза становятся голубоватыми, брови кажутся темнее. Потом пробуем откровенно розовый, поддерживая его розовой помадой. Нет, это не для Вики, слишком кукольно. Катька начинает изнывать, и тогда я предлагаю каждый вариант рассматривать при дневном свете. Мы выходим на улицу и оцениваем, подходят ли эти румяна Вике. Решающее слово за маленькой Екатериной. Сделав несколько ходок, мы останавливаемся на фирме «Нина Ричи». Румяна холодного тона с переходом от насыщенного к очень светлому. Викино лицо смотрится выигрышно, нежные тон подчеркивает пепельные волосы и серые глаза. Отлично! Мы все очень довольны, выходя из французского дома с красивым розоватым пакетиком, в котором такие необходимые нам всем румяна…
Вика умерла примерно через три недели. Грипп, осложнение, менингит. Рухнул мир, в котором она была самым хрупким и самым драгоценным звеном. Вика, девочка моя, я буду тосковать о тебе всю жизнь. Эта боль, которая не проходит. В день похорон я увидела Вику уже в гробу. Слезы мешали рассмотреть ее лицо, но что-то показалось мне странным. Яркий макияж на ее лице. Да! Она была раскрашена, будто бы собиралась на концерт. Губы были обведены темно-розовым карандашом и подкрашены розовой блестящей помадой. Тени на глазах, тушь на ресницах… А на щеках - умело растушеванные румяна. Те, из французского дома. Кто-то наложил их - от светлого тона к насыщенному, «оживляя» Викино лицо. Боже! Зачем?
Я подошла к сыну, который был в тот день удивительно спокойным. «Кто это так ее раскрасил, Слава?» - «Сима…». Я поискала глазами эту мало знакомую мне женщину. Она деловито сновала между людей, пришедших на похороны. И почудилось мне в ее глазах что-то похожее на удовлетворение. Боже, что это? Как это она смогла так раскрашивать мертвого человека? Это же надо - какая выдержка, да главное - зачем?!
Через три месяца Слава сделал ей предложение, на Викиной могиле к этому моменту даже травка не взошла. А Сима надела Викины вещи и предстала перед Катей в образе новой мамы. Интересно, пользуется ли Сима румянами, чтобы скрыть бледность? И есть ли у нее мать?
Как мы ходили слушать Битлз
Вот звонит мне человек из прошлого, затевает ностальгическую беседу, а я ему:
- От человека из прошлого не жди ничего хорошего…
Он не согласен, - не надо ждать от него чего-то дурного, он ведь профессор математики, ученый мирового уровня, специалист по некорректным задачам. А я ему:
- Профессор кислых щей, а может, математики, сказал, что он ничей, и хочется романтики.
Профессору такие импровизации не по душе, он поклонник Бродского. Иногда он читает мне его по телефону, наверное, с похмелья. Это состояние возникает у него периодически, иначе как объяснить, с чего это взрослый человек звонит в восемь утра и спрашивает без предисловий:
- А помнишь, как мы с тобой целовались?-
- Конечно, помню, - говорю, - а кто это?
- Это я, Сережа. Послушай мое любимое…
Мой неревнивый муж, разбуженный звонком и просьбой позвать меня к телефону, в недоумении наблюдает, как я зависаю с трубкой на полчаса, слушая книгу Бродского. Иногда профессор поражает меня своей памятью, восстанавливая в деталях летние каникулы между первым и вторым курсом, когда мы встречались.
- Помнишь, как мы ходили слушать музыку?
Я с трудом пробираюсь в джунглях воспоминаний, - да, конечно, помню! Это была рок-опера «Иисус Христос» и пластинки «Битлз». Музыка начинает звучать во мне, а вместе с ней:
- «I want you, I want you, I want you…»
Но я ненавижу ностальгию, лучший способ справиться с ней - превратить воспоминания в песню. А песня - сугубо моя территория, никто на нее никаких прав не имеет, - только попробуйте мне что-то сказать, остров Таманский покажется тихим заповедником. По этому принципу – полной авторской вседозволенности - сочинялась песня «Мы ходили слушать «Битлз». Что-то варилось в моей душе, а я то - добавляла воспоминаний, то - заменяла героев. Вместо моего профессора появился там другой мальчик, из другой жизни, из другого, так зацепившего меня, сюжета. О нем я узнала от Любаши, давнишней моей подруги. На ее московской кухоньке, где мы обычно чаевничали вечерами, поведала она свою историю.
Еврейский мальчик из хорошей семьи Сема Нульман встречался с Любой Рыбаковой, когда им было по семнадцать лет. Так же как мы с юным профессором, целовались на скамейке, слушали «Битлз»… Что дальше? Дело шло к свадьбе, а влюбленный мальчик становился все печальнее. В один не очень прекрасный день он спросил:
- Может, все же, ты еврейка?
Люба Рыбакова ответила честно, что никакая она не еврейка, и мальчик исчез навсегда. Люба тогда не знала, что дед ее - - Рыбаков, вовсе не Рыбаков, а Фишер…
Короткая история, которую Люба через сорок лет рассказывает с горечью, а я слушаю со слезами на глазах. У меня тоже есть тайные печали, которые отзываются во мне на подобные истории. Я скрываюсь на московской кухне от своих проблем, оставшихся дома.
Живу у Любы, хожу по концертам, готовлю программу с одним очень интересным гитаристом, Александром Марченко, завожу новых друзей. Одного из них, Станислава – Славу я знаю давно. Он коренной москвич, пишет музыку, живет с мамой. У него несколько сотен песен на стихи поэтов-классиков, а я люблю слушать... К тому же Слава поклонник «Битлз», купил новый диск и приглашает меня в гости. Отчего не пойти, времени много.
Иногда в будние дни я еду в Коломенское, лежу там на травке возле реки, читаю стихи, гуляю по аллейкам. На одной из этих аллеек получаю вороньим клювом по голове. Только-только приходит мне в голову мысль, что я остаюсь в Москве навсегда, - прощай прошлая жизнь! И тут же - удар сверху с самое темечко. В глазах темнеет, струйка крови течет по волосам. Три дня с головной болью валяюсь дома, но в воскресенье меня ждут - Слава и ливерпульская четверка.
И я отправляюсь в гости, прихватив, как Ева, огромное красное яблоко. От метро до Славиного дома надо идти дворами вдоль пятиэтажек. В воскресный летний вечер здесь довольно многолюдно, - одуревшие от каникул дети и попивающие пиво подростки. На подходе к Славиному дому я подворачиваю ногу. Падаю на асфальт и почти теряю сознание от боли. Пытаюсь привстать и слышу рядом с собой:
- Ой, смотрите, баба - - нулась.
Оборачиваюсь, вижу рядом группу подростков. Они помогают добраться мне до скамейки. Приходится прыгать на одной ноге, на вторую страшно смотреть, она распухает и сиреневеет на глазах, но главное – больно! Прошу ребят дойти до Славиной квартиры и позвать его. Через несколько минут появляется накаченный, что в тот момент было важно, Слава. Он заносит меня к себе на третий этаж и старается как-то помочь. Лед из морозилки успокаивает боль, но слушать «Битлз» с должным настроением не получается. Как-то я проглатываю несколько песен, но на словах «I need you, I need you, I need you…», понимаю, что теперь я без Славы не обойдусь. Добираемся до моего пристанища, - а это четвертый этаж, и Славе – Гераклу опять приходится меня нести. Дружба крепнет, и где-то между третьим и четвертым этажами я решаю, что четвертый куплет будет посвящен Славе. Первый – это про меня и профессора, второй – еще немного про нас, но главные герои - Люба и Сема, третий про надменных родственников (его я потом удалила), которые мешают влюбленным, четвертый про Славу, - заслужил. Пятый… пока не знаю.
Звонит мой муж Вадим, которого эти приключения приводят в ужас:
- Возвращайся домой! Скорее! А не то что-нибудь еще случится!
С шишкой на голове, с порванными связками на ноге, я все равно нахожусь в процессе. Готовлюсь к выступлению, репетирую, но главное - в работе новые песни. Музыка к «Битлам» очень сырая, я прошу Вадима помочь, напеваю по телефону какие-то отрывки.
Наши репетиции с Сашей проходят более чем странно, у него обостряется радикулит, а я прыгаю на одной ноге. Когда звонит телефон, никто из нас не может взять трубку. Саша застывает в форме буквы Г, а я как кузнечик скачу по паркету, но не успеваю… Конечно, это повод для безудержного веселья. Мы дружно хохочем, - может, и Саше посвятить куплет? Ведь его тоже беспокоят русско-еврейские отношения. Образу юного профессора в песне остается все меньше места. В последнюю репетицию появляется Николай с флейтой, он играет несколько песен в программе, делает это, на мой взгляд, безупречно. Хорошо, что его не волнует национальный вопрос.
Наш концерт проходит вполне убедительно. Обожаемый Сергей Никитин говорит теплые слова перед выступлением, даже употребляет эпитет «мастер» - это про меня. Прихрамывающая, но вдохновленная, через день я уже еду на поезде в Самару. До вокзала меня довозит давнишний приятель Лева, которого волнует тот же вопрос. У него предзакатное увлечение нимфетками, с одной из них он бы построил более прочные отношения, но…
Ночью в поезде, подвесив ногу к верхней полке за полотенце, я сочиняю и сочиняю. Две песни приобретают законченную форму – «Мы ходили слушать «Битлз» и «Не покидай меня до осени», третья на подступе. Выхожу в коридор купейного вагона и вижу в окне… Такую красоту невозможно выразить словами. Раннее утро, сиреневый туман лежит на полях, покрытых сиреневыми цветами. Боже! А ведь это мне знак, подарок сверху за мою бессонную песенную ночь. Какой восторг!
Спустя несколько часов на Грушинском фестивале я встречаюсь с Вадимом, у которого готова музыка к «Битлам». В ней переплетаются мои и его интонации, и еще – цитата Джона Леннона в припеве. На следующий день мы исполняем песню на площадках фестиваля, а потом – и на плавучей гитаре перед многими тысячами зрителей.
- I love you, I love you, I love you…
Дрянь какая-то
На окошке на фоне заката
дрянь какая-то жёлтым цвела.
(Борис Рыжий)

Те, кто не любит бытовые подробности, пусть этот рассказик не читают. Никаких возвышенных тем и метафор тут нет. Но рассказать этот эпизод хоть кому-нибудь мне очень хочется. Так получилось, что я простыла и начала лечиться народными средствами. Как обычно сначала попарила ноги и прилепила на пятки горчичники. Надела шерстяные носки и начала болеть… Поднялась температура, пропал голос и, как водится, адекватное восприятие реальности. Два или три дня было совсем худо, про горчичники на пятках я даже и забыла. Спала целыми днями, пила всякое горячее питье. Иногда, правда, чувствовала какую-то странную боль на внутренней поверхности стопы ниже косточки. Когда температура спала и мне стало получше, я решила снять горчичники. Стала смывать их струей горячей воды и вдруг обнаружила странную рану на ноге. Будто кто-то вворачивал болт в том самом месте чуть ниже косточки на стопе. Что это? Ранка была глубокая и абсолютно симметричная. Где это я так поранилась? Я посмотрела на размокшие куски горчичников… И вдруг увидела на дне ванны проросшее семечко, похожее на маленькую косточку финика. Это не было семечко горчицы, их я видела - маленькие как манная крупа, только темно-желтого цвета. А это семечко было раз в десять больше. С одной стороны у него торчал острый белый корешок, с другой – зеленоватый росток. Так вот кто врастал в мою ногу в течение трех дней! Эта догадка меня поразила. Видимо, семечко оказалось в составе смеси для горчичников, и моя горячая и влажная нога послужила «почвой» для него. Но что это за растение, я так и не поняла. Не ботаник, чего уж там… Однако пожалела проросшее семечко и посадила его в цветочный горшок. Через три дня оно вытянулось на три сантиметра и дало блестящие темные листики. Пока не знаю, кого это я выращиваю, но скоро должно быть понятно… Сделаю фото, размещу в интернете, - может, кто подскажет, что же это за дрянь такая врастала в меня. А может, это и не дрянь какая-то, а аленький цветочек?
Помидорная ночь
У меня проблемы с засыпанием, причем, с детства. Оборотная сторона богатого воображения. День не отпускает меня, возвращается яркими моментами, крутится в голове недоделанными делами, не выговоренными мыслями… Что я только не придумывала, чтобы уснуть, и хорошо бы до полуночи. Алкоголь не подходит, сразу говорю. Всё, даже в небольших дозах – это кураж до утра. Снотворное, мятный отвар, упахивание до беспамятства, убаюкивающая музыка…
И вот в инете я наткнулась на видео, в котором убедительным мужским голосом обещалось при помощи легкого гипноза заставить меня заснуть до утра. Ага… Бесплатно, кстати. И голос приятный. И на фоне музыки ненавязчивой. Вот, думаю, надо попробовать. Решила лечь в одиннадцать, как раз в тот момент, когда гормон роста начинает вырабатываться. Маленькие наушники воткнула в уши, свет выключила, устроилась и стала слушать гипнотически голос. Муж отказался ложиться так рано и играл в соседней комнате на гитаре.
Приятный баритон гипнотизера вначале раздражал меня, но не тембром, а тавтологией: «…в процессе засыпания все процессы…» И так далее. Но потом редактор во мне отключился, и я оказалась на берегу теплого моря-океана… Шум волн, крики чаек вдали, шелест ветерка… Я шла по берегу, наступая босыми ступнями на теплый песок. В душе расцветали незабудки, бабочки крылышками бяк-бякали. Сквозь сон услышала, как муж прокрался на свое место и осторожно лег. Шум моря вроде как приутих в этот момент. Боковым зрением в полумраке я увидела, как он повернулся ко мне. А я старалась не отвлекаться на него, чтобы вернуться в свой прекрасный сон. И вдруг… Негромко, но убедительно муж сказал мне: «Помидоры лучше сажать на балконе с южной стороны». О, Господи… При чем здесь помидоры, когда я только что бродила по берегу океана и могла сорвать любую папайю, манго, ананас… Но муж решительно настаивал: «Лучше там, больше солнца, раньше взойдет рассада». «Какая рассада, - прошипела я, - у меня там цветы. Для мужа это был не аргумент. Он продолжал про томаты. Мы женаты тридцать лет, бывало, что разговаривали ночами. Но на темы далекие от флоры и фауны. Однако, если мужчина затевает ночью разговор, значит, для него это важно… О Господи! Ему вдруг захотелось выращивать томаты. Да он и не заметит, как эти чертовы помидоры зацветут. И поливать их не будет. Уверена. Но сейчас – какой энтузиазм в голосе! «Лучший урожай дают сорта «Улетный», «Эклезиаст» и «Базилио» - запомнила?» Боже! Как это можно запомнить? И почему такие названия? «А если захочется желтых томатов, то нужен сорт «Лолита» или «Камикадзе»». В небе луна желтым помидором смотрела на меня и ехидно подмигивала. Может, мне это сниться? Нет, точно нет. Сна нет и в помине. Может, муж прикалывается так? Да нет, голос серьезный, убеждающий. Чувствую рядом слева его бороду, сквозь которую не видно ни артикуляции, ни улыбки. Но голос талдычить мне прямо в ухо. «А если выбирать среди сортов черных помидор, то лучше «Отелло» не найти! И еще очень важно, когда сажаешь рассаду… И дальше такие подробности высадки помидор, что я обалдеваю. Откуда? Где он этого нахватался? Никогда, никогда не было тяги к выращиванию хоть чего-нибудь. Березу от дуба с трудом отличал. Спорить с ним что ли посреди ночи? Или расслабиться и поддакивать. Многие женщины сделали свою карьеру на поддакивании и молчании. Но это не про меня… «Собранный урожай можно законсервировать. Лучше это делать в сентябре. Кстати, маринованные томаты – отличная закуска к праздничному столу». Тут я не выдерживаю и шиплю: «Какие маринады с твоим гастритом?! Сам сажай свои помидоры!». Муж обиженно отворачивается. Ага… Он еще будет обижаться. Устроил мне лекцию про томаты посреди ночи, а теперь спокойненько заснул. Я тоже отвернулась. Шансов на засыпание не было никаких. И еще что-то маленькое, круглое и твердое, как недозрелый помидор, упиралось в мою щеку. Я нащупала на подушке наушник, который, видимо, вывалился из одного уха. А другой где? Другой наушник плотно сидел на месте, в левом ухе, как раз с той стороны, где спал отвернувшийся муж. Как мне казалось, обиженный непониманием. В принципе, ну решил он выращивать томаты, пусть… Даже интересно – красные, желтые, черные. Голос в левом ухе подтвердил мою мысль: «Томаты дома – это возможно! А теперь немного рекламы». На этих словах я выдернула наушник и оказалась в полной тишине. И с полным пониманием, что произошло. После того, как ролик с гипнозом закончился, интернет-провидение подсунуло рассказ агронома про томаты. Его голос, оказался так похож на баритон моего мужа.
Баллада о сантехнике
Друзья просят - и неоднократно - записать сюжет о сантехнике, который я иногда рассказываю в узком кругу. В узком, потому что суть заключена в словах, редко и с трудом мной произносимых. Хотя некоторые интеллигентные люди сквернословят с удовольствием, считая мат признаком свободы владения языком. Мне же внешние признаки свободы не нужны, и так самовыражаюсь, как хочу… Но в этом рассказе не обойдешься без правдивого изложения, как бы трудно оно не давалось.
Дело было так. В ванной стал протекать кран над раковиной. Муж съездил на строительный рынок и купил новый. В интернете я нашла объявления о сантехнических услугах. Их было многожество. Выбрала первое попавшееся, позвонила. Человек, который отвечал по телефону, говорил по-русски без акцента, проблему понял, пообещал прислать мастера.
На следующий день раздался звонок в дверь. Сантехник был не очень похож на санитарно-технического работника. Разве что спецодежда выдавала профессиональную принадлежность. А вот внешность… Молодой казах, стройный, гладкокожий, с румянцем, правильными чертами лица. Модель - да и только. Нравятся мне казахские лица, четко очерченные, с бровями вразлет, с неподражаемым выражением глаз… И вот теперь нарисовался повод еще раз полюбоваться на восточную красоту.
Сантехник-модель улыбнулся, обнажая белоснежные ровные зубы, и приветственно кивнул. «Вежливый мальчик», - подумала я, - «Только как в сантехники занесло с такой внешностью?». Провела парня в ванную, вручила новый кран и попросила установить вместо старого. Сантехник внимательно выслушал и вроде все понял. Деловито кивнул несколько раз. Задача-то пустяковая, подсказывать и надзирать не было надобности. И я отправилась на кухню готовить обед. Не стоять же над душой у мастера. Ага.
Минуть через пять-десять услышала странные возгласы из ванной. Что-то похожее на «Эй… Э-ге-гей». «Меня что ли зовет?» - подумала я и не спеша пошла в ванную. Зря не спешила… Посреди ванной комнаты стоял растерянный сантехник, а из труб, которые должны быть соединены с краном, хлестала вода. Причем, и горячая, и холодная. Уровень воды уже достигал порога. Парень обескураженно развел руками и вежливо сказал: «Ё.. твою мать!» Простите, люди, слов из песни не выкинешь. Я в ужасе – потому что это не первое заливание соседей – помчалась в спальню, схватила пледы, одеяла, покрывала… Покидала на пол ванной и стала перекрывать вентили на трубах, они поддавались с трудом. Сантехник пытался помочь, но у него плохо получалось. Кое-как мы справились, и вода перестала хлестать. Уф… "Мастер" выдохнул с облегчением и повторил сакраментальную фразу. Других слов у него не нашлось. Наверное, я в ответ изменилась в лице, и парень понял, что ляпнул не то. Подумал и подправил выражение. Заменил слово "мать".
«Ё… твою маму!» - вежливо произнес он. Ага. Я невольно вытаращила глаза. Парень опять задумался. Потом спохватился и выразился еще ласковее. Поменял панибратское «твою» на уважительное «вашу».
«Е… вашу маму!» - это был окончательный, самый вежливый из всех возможных, вариант. Парень понял, что теперь попал в точку. Надо было видеть его лицо… Слегка виноватое, но уверенное – ведь он совершенно правильно выстроил коммуникацию с клиентом. Я рассмеялась, ну что с него возьмешь? Парень не знал русского, только мат, и видимо, только на слух, не понимая смысла. Да и в сантехнике разбирался слабо. Приехал в город из деревни, родственники его и пристроили. Но в конторе ему забыли сказать, что водопроводные трубы надо перекрывать. Вот так я примерно представила себе его историю.
«Парень, ну зачем ты в сантехники пошел? Тебе бы в модельное агентство… Такой красивый и такой бестолковый. Придется кого-нибудь другого вызывать», - я говорила что-то еще, не надеясь, что он поймет. Просто надо было высказаться. Кран - это полбеды, еще придется объясняться с соседями…
Уходя, парень обаятельно улыбнулся, протянул визитку и сказал заученную фразу: «Звони, если чо». Вежливо так сказал, уважительно.
Как я ездила на Грушинский
Однажды меня пригласили сниматься в кино. Режиссер увидел по телевизору передачу, где я пела песни под гитару, и предложил роль - ни первого, ни второго, а скорее полуторного плана. Сначала я отказалась, справедливо полагая, что у меня нет актерских данных. Но потом, по совету гастролирующего в нашем городе Розенбаума, согласилась. Аргумент Александра был прост: надо заявлять о себе в любой форме. И я согласилась, даже похудела по такому случаю. И еще очень коротко подстриглась, срезая следы очередного парикмахерского эксперимента. Был разгар лета, кажется, год 1986-й. Съемочная группа готовилась к съемкам, а я плела хитроумные сети для своего начальства, чтобы за государственный счет поехать на Грушинский фестиваль.
В то время я служила в конторе, которая занималась публикацией брошюр и статей об архитектуре и строительстве. Мы узнавали о всяких новинках в этой области и отправлялись знакомиться с ними в командировки. А потом готовили публикации – Интернета еще не было! – и отсылали заказчикам во всякие строительные организации. Эти самые командировки «закладывались» в план в начале года. И я загодя придумала отправиться в город Уральск, откуда до Самары рукой подать. Заодно, чтобы использовать выходные для поездки на фестиваль, из Уральска решила слетать в Гурьев, - там тоже якобы были архитектурные достижения. Начальство почему-то верило – правда, недолго – моему энтузиазму, а ведь вряд ли нормальные люди в разгар лета поперлись в эти края.
Я прилетела в Уральск, остановилась в гостинице возле речки Урал, в которой утонул Чапаев. Быстро сделала рабочие дела, - когда надо, хорошо соображаю. Вечером сходила на реку, плавала до темноты, вспоминая Василия Ивановича, – ну как тут можно утонуть? Утром ближайшим рейсом улетела в Самару, тогда это был город Куйбышев. А там просто поспрашивала у первых встречных: «Как доехать до Грушинского фестиваля?» И добралась на электричке до фестивальной поляны. Не долго искала пристанище, встретила кого-то из знакомых ксп-шников, мне выделили место в палатке, нехитрые туристические обедо-ужины и теплые вещи, ведь ночью возле Волги бывает прохладно.
На предварительном прослушивании я попала к Сергею Никитину, который наставил плюсиков (на расстоянии это было видно) против моей фамилии. Я пела про утренних женщин, которые потом становились вечерними, аккомпанируя себе на гитаре в ритме самой незатейливой босса-новы. Другая песня звучала в другом ключе – романсово-драматическом. Моя лирическая героиня представляла свои песни в виде голубей и горлиц, которые должны разлететься. Она мысленно переносилась к концу своей песенной карьеры и искала в своей драматической судьбе какой-то смысл.
«В путь! Только так можно выстоять вам, мои голуби, горлицы…» - пела я, особенно выделяя переходы от нижних нот диапазона к верхним. Эта моя особенность – большой диапазон и восходящие интервалы оказались реальным препятствием для ксп-шных исполнительниц. Лишь немногие отважились петь, в частности, песню «Птицы». Но что удивительно, спустя двадцать лет после описываемых событий я узнаю, что песня вполне актуально звучит на песенных фестивалях. А тогда…
Заключительный тур проходил ночью на плавучей (в продолговатой старице) сцене-гитаре. Не испытывая большого волнения перед огромной аудиторией, я спела две свои песни. И - стала лауреатом, оказавшись в компании с Олегом Митяевым. Фестивальная «гора» принимала его на ура, митяевская доверительно-просительная интонация действовала безотказно. Заключительный концерт лауреатов проводился в Самаре на ипподроме. Начинался он в середине дня в воскресенье, и я решила не выступать, торопясь вернуться в Уральск, а из него полететь в Гурьев. Сейчас этот город переименован в Атырау. Добралась до аэропорта, - билетов нет, поехала на железнодорожный вокзал, та же история. Попыталась уехать с автовокзала, тоже не получилось. Что делать? Подошла к таксистам, которые толпились на площади возле автовокзала. Спросила сколько стоит проезд на такси до Уральска. Таких денег у меня не было. Один из таксистов предложил вывезти меня на трассу, чтобы потом я могла доехать на попутной машине. Такой вариант оказался мне по карману. Сложила в багажник сумку с вещами, билетами на самолет, деньгами, оставив у себя сумочку с мелочью. Села в такси и – уснула, сказались две бессонные ночи, концерт на плавучей гитаре обычно продолжается до утра.
Таксист разбудил меня, когда мы отъехали от Самары на значительное расстояние. Полусонная я рассчиталась по счетчику и вышла на обочину. Вокруг была прожаренная солнцем степь и почти расплавившееся шоссе. Надо было чем-то прикрыть свою коротко остриженную голову. И тут я спохватилась, что вещей-то моих нет. Они остались в багажнике отъехавшего такси. О, Боже!
Редкие машины, ехавшие в Самару, не останавливались. Притормозили гаишники на мотоцикле с коляской. Согласились довезти меня до ближайшего поста. Там я опять объяснила, как оказалась за городом без вещей и денег. И следующий этап преодолела при помощи ГАИ. Так доехала до площади перед автовокзалом. Спросила у таксистов, которых по-прежнему там было много, не помнят ли они меня и машину, в которую я садилась. У кого-то из них оказалась отменная память:
- А… Я тебя запомнил, лысая. Ты садилась в машину из третьего
таксопарка.
- Довезите меня туда, пожалуйста. Я вещи и деньги в машине оставила, -
после помощи гаишников вера с людскую взаимовыручку усиливалась.
Отзывчивый таксист довез меня до автопарка, там я зашла к замдиректора, который сочувственно меня выслушал и тоже согласился помочь. В отделе кадров мне позволили просмотреть картотеку личных карточек водителей, их было несколько сотен, а то и больше. Я смотрела на не очень качественные фотографии и понимала, что моя затея невыполнима. И вдруг увидела знакомое лицо. Кадровичка мне не поверила, ведь фото сделано восемь лет назад, и этот водитель не должен сегодня работать. Тем не менее, это был он, мне сказали номер его машины, но рации в ней не оказалось. Пришлось ждать и телепатировать часа два. Когда мой герой вернулся в парк и увидел меня, он все понял. Заглянул в багажник, выругался, и, как я поняла, почувствовал себя виноватым. Предложил опять вернуться на трассу и высадить меня теперь уже с вещами и бесплатно. Но мои планы за два часа ожидания изменились. Я попыталась как-то трактовать знаки судьбы и поняла, что Самара меня не отпускает. Значит, надо выступить на концерте лауреатов на ипподроме. Попросила довезти меня до ближайшей бани и подождать. Там привела себя в порядок, даже нашла утюг у добрых теток, которые жалостливо посматривали на мою тифозную прическу. Еще через полчаса я во всеоружии предстала перед устроителями фестиваля, которые включили меня в программу первого отделения. Во втором выступали гости и члены жюри. Спев очередной раз про утренних женщин, я заняла место среди зрителей. И – крепко заснула…
Разбудила меня энергичная гитара Виктора Луферова. Его я слышала когда-то на фестивале в Душанбе – и, надо сказать, не прониклась. А тут мое незамутненное после сна сознание восприняло песни Виктора очень правильно. Это же настоящая песня! – волна восторга меня просто захлестнула. Редкий момент, надо сказать. Я прямиком направилась к Луферову – а чего ждать?
- Виктор! Вы мне раньше не нравились, а сегодня – я в восторге от
ваших песен! - что-то такое заявила я Луферову. В ответ Витя мудро, с паузами, сказал:
- Наверное, я стал лучше, но возможно, и вы, Оля, изменились в
лучшую сторону.
И мы стали друзьями, как мне теперь кажется, мгновенно. После концерта устроители фестиваля организовали для желающих поездку на катере на небольшой волжский островок – песни попеть возле костра, пообщаться. Мне эта идея понравилась, до утра следующего дня я была свободна. Луферов тоже собирался на остров, и еще десятка три человек. Высадились поздно вечером на песчаный берег. На острове росли огромные лопухи и невысокий ивняк, с Волги веяло прохладой. Гитары быстро расстраивались у костра, но все с упоением пели до рассвета. Катер должен был вернуться в город к полудню, а мне нужно было обязательно быть в Уральске... Посмотрела на время отлета в одном из своих билетов. На следующий день вечером я улетала в Гурьев, а оттуда через три дня в Алма-Ату.
Рано утром Витя Луферов отвез меня на байдарке к ближайшей волжской пристани, откуда я добралась на «ракете» к речному вокзалу в Самаре. Поймала такси, выехала за город, стараясь не заснуть в пути. Высадилась в степи и стала ждать попутные машины. Трасса была пустынной, редкие автомобили проезжали мимо. И тут на обочине остановился огромный бензовоз, даже не один, а целых два.
- Куда тебе, лысая? – спросил добродушный мужичок средних лет. Он согласился меня довезти до Уральска за небольшую плату, ровно столько стоил автобусный билет. Я взобралась в кабину бензовоза, мы тронулись, а за нами – второй бензовоз. И конечно, сразу же уснула, эту пагубную привычку я приобрела за последние дни.
Проснулась от крепкого шоферского мата. Оба бензовоза стояли у обочины. Водители пытались разобраться с поломкой одной из машин. Они изъяснялись на мудреном узко профессиональном языке: каждой детали присваивалось название, состоящие из матерного слова и суффиксов. Глаголы тоже были производными от нецензурных словечек. Водители мастерски изъяснялись на этом языке, не подозревая, что я слышу. Потом один из них спохватился:
- Это… Лысая-то нас не слышит?
- Нет. Спит без задних ног.
Я не стала притворяться:
- Все я слышу.
Мужички примолкли, потом один из них заглянул в кабину и любезно спросил:
- Есть-то хочешь?
- Хочу, - я спрыгнула на землю. Водители расстелили что-то на земле, вытащили трапезу, и мы перекусили в тени бензовоза домашними пончиками, запивая их горячим какао из термоса.
В Уральске я решила еще разок искупаться в реке, ведь самолет улетал поздно вечером. Плавала, плавала вдоль и поперек Урала, по течению и против. Лежа на спине, любовалась закатным небом и серебристым самолетиком, летящим на запад. Как выяснилось через час, это был мой рейс в Гурьев. Я ошиблась со временем отлета. И вот оказалась в аэропорту Уральска, опоздав на рейс, почти без денег и волос на голове.
Какие-то добрые женщины, уж не знаю, кем они там работали, нашли для меня раскладушку, напоили чаем, а на следующее утро отправили бесплатно на самолете в Гурьев. Там в гостинице был заказан для меня номер и даже оплачен. Поселили в одной комнате с абитуриенткой из аула. Славная девушка сдавала вступительные экзамены и нуждалась в подготовке по русскому. А мне нужно было как-то продержаться три дня, доделать командировочные дела и улететь домой. Денег на еду не было, и мы договорились с соседкой на бартер. Я подтягиваю ее по русскому языку, а она меня кормит привезенной из аула снедью. Но и в этом плотном графике я находила время поплавать в речке, правда время отлета в Алма-Ату выучила наизусть.
Вернувшись в нашу тихую контору прямо из аэропорта, я поведала сослуживицам о своих приключениях. Скромная женщина Валя, организованная, замужем за немцем, завтракающая свеклой с чесноком, подвела итог моих приключений словами:
- Ты плохо кончишь!
Это последнее что я слышала, засыпая прямо за своим рабочим столом.
Made on
Tilda